Колумнист издания «Ереван Первый» Георг Хачатурян вновь о том, что важнее всей политик на свете
Мысли вслух с вечерней трубкой...
— Это роддом им. Маргаряна.
— Да? Странно.
— Что странного?
— Это единственный город, где мне показывали роддом в качестве достопримечательности, хотя…
— Что «хотя»?
— Хотя я мало видел таких роддомов.
— Каких «таких»?
— Таких. Особенных.
— Особенных?
Я помолчал, потом ответил:
— Да, таких, которые интуитивно хотят показывать гостям.
— Знаешь, почему я люблю его?
— Почему?
— Потому что тут рождаются люди. В отличие от огромного пласта нашей культуры, которая связанна со смертью. Кладбища, пантеоны, поля с хачкарами, мемориалы героям войн, жертвам Геноцида, Цицернакаберд… Кладбища, кладбища, кладбища… Даже дома-музеи, по мне, тоже больше связаны со смертью, с грустью по ушедшим временам, нежели с жизнью… А тут — сама жизнь…
— Да, тут жизнь.
— Живой источник.
Мы помолчали, уткнувшись глазами на стены этого живого здания, которое мне больше напоминало научно-исследовательский институт или библиотеку.
— Странно, тут, наверное, родилось куча людей.
— Огромное множество тех, кого ты лично знаешь.
— А может, нам все изменить?
— Ты о чем?
— Может начать ставить обелиски и памятники в роддомах, а не на кладбищах? Вот, например, в такой-то палате —бюст знаменитого человека, который там родился. И туда можно приносить цветы, давать роженицам и медсестрам.
— Можно.
— Давай начнем.
— Давай, а как?
— Ну, для начала, давай станем знаменитыми, а потом завещаем потомкам поставить наши бюсты в роддомах, где мы родились, и носить туда цветы.
— И дарить их роженицам…
— …и врачам…
— ..и медсестрам…
— А уборщицам?
— Им тоже, обязательно.
Я поднял полупустую бутылку воды без газа, и сказал:
— За жизнь!
— За жизнь! – ответило мне пространство.
Странное чувство завладело сердцем. Радости. Чувство радости из-за отсутствия другого чувства, которое так часто преследует меня в городе, где я живу. Чувства тяжести. Тревоги. Трудности. Неровности. Шероховатости. Мрачное ощущение, что все должно быть сложно. Даваться долго и с трудом.
И вот этого ощущения нет. Камни старого ереванского дома, одиноко стоящего среди строящихся высоток наполняли уверенностью и теплотой. От переизбытка легкости я лег на газон, уставившись взглядом на купол мутнеющих и закипающих туч.
— Не лежи на газоне, на тебе белое — испачкается.
Я машинально поднялся.
Кто это сказал? Кто? Мама? Бабушка? Тетя? Или хотя бы соседка? Но у меня нет соседок. По крайней мере тех, кто будет что-то такое говорить.
Я посмотрел на нее. Это была совершенно незнакомая женщина, проходящая мимо. Улыбнувшись, она прошла дальше.
Зачем она это сказал? Зачем молча, не прошла мимо?
Или не сделала замечание, что я мну газон? И почему я только сейчас понял, что именно происходит во мне? Это же счастье!
Я же совершенно счастлив! И оно еще больше от того, что застал его на месте, тут же, осязая пальцами сочный газон, каменный парапет и наполненный ожиданием, предгрозовой воздух.
Значит, вот как оно пахнет! Запомнить это навсегда. Я расстегнул рубашку и вздохнул. Чтобы запах проник поглубже в легкие, впитался в кожу, осел в душе. Собирался дождь. Но я никуда не спешил. Потому что во мне было много правды приправленной любовью, которая проникла в меня до мозга костей. Небо стремительно опускалось на нас и темнело. На стреле подъемного крана сидели ангелы, свесив вниз ноги и махали крыльями, из-за чего поднимался сильный ветер.
Мы с облаками были переполнены счастьем.
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора.
Армен Гаспарян: в Армении сбываются мои самые страшные прогнозы. Но остался последний шанс